До Вильнюсского саммита оставалась неделя. Вопросами внешней политики я никогда не интересовался. Где я, старый советский милиционер, — и где внешняя политика. Подробно ход своих мыслей в те дни я не восстановлю, но то, что я понятия не имел ни о каком Вильнюсском саммите еще за несколько дней до начала безумия, я помню точно. Не то чтобы я человек неграмотный, но просто все, происходящее за рубежами Троещины, меня в те счастливые времена не интересовало. Скажу больше, у меня имелось впечатление, что все наше милицейское управление вопросами внешней политики также интересовалось очень плохо. Ну ладно, мы, милиционеры — по сегодняшним понятиям, пережиток ненужный и советский – а потому наше управление не в счет. Но все мои соседи на Подоле плевать хотели на Вильнюсский саммит не меньше нашего отсталого милицейского управления. А я ведь живу в самом центре Подола, а Подол — это наш авангард. Нет в Украине более продвинутой страты общества, чем жители Подола, потому как Подол — это Латинский Квартал Киева. Короче говоря, утром 22 ноября, спустившись во двор, дабы завести свой автомобиль и отправиться на работу, я перекинулся парой слов с соседями, занятыми тем же делом. Никто во дворе понятия не имел ни о каком Вильнюсском саммите. Люди, видно, уже слышали вчерашние «новости» по телевизору, но связать их с приближающимся Вильнюсским саммитом еще не успели. Когда я вспоминаю то утро во дворе, мне на память приходят старые советские фильмы о войне. Помните, там часто было такое лирическое вступление о мирном 21 июня 1941 года. Я жил со своими соседями на Подоле душа в душу, сколько себя и их помню. Вся эта беззаботная жизнь через неделю закончится. Затем у нас начнется война. Хотя сейчас мы уже по большей части зализали нанесенные друг другу раны, но с некоторыми «людьми» я не смогу больше говорить, очевидно, до конца своих дней.

Когда через несколько дней к нашим «буревестникам» революции на Майдан прилетела из Вильнюса глава литовского парламента Лорета Грауженене, сомнений не оставалось уже совсем никаких.

22 ноября я приехал на работу, сильно волнуясь, потому как безобидное слово Вильнюс засело в моем мозгу подобно занозе. Я следователь, и сложить логическую цепочку между событиями предыдущего дня, телевизионной атакой и надвигающимся международным событием было несложно. Когда через несколько дней к нашим «буревестникам» революции на Майдан прилетела из Вильнюса глава литовского парламента Лорета Грауженене, сомнений не оставалось уже совсем никаких. Ее приезд для меня стал «явкой с повинной» — дело закрыто, все ясно. Только госпожа Грауженене никакой обвиняемой не являлась, это я через несколько месяцев буду вынужден вертеться как уж на сковородке, чтобы не стать на старости лет обвиняемым. Лорета выступила на митинге вечером 26 ноября. По долгу службы мне пришлось там присутствовать. Украинские СМИ за прошедшие с утра 22 ноября дни окончательно сошли с ума и несли ахинею эпических масштабов. Одной из первых дуростей, ими устроенных, было соревнование в оценках количества демонстрантов, прибывших на мероприятие. Газета «Зеркало Недели» написала, что на митинге присутствовало около 3 тысяч человек, газета «Украинская Правда» написала, что их было 20 тысяч человек, сославшись, однако, на господ Яценюка и Тягнибока, — те возглавляли митинг. Честнейшие впоследствии люди оказались. Выступление госпожи Лореты Грауженене было удивительным. Украинского языка она не знала, а потому выступала на смеси литовского и русского. Вместе с ней на сцене в тот вечер солировали два украинских политика – Арсений Яценюк и Олег Тягнибок. Арсений в конце выступления учил зрителей говорить на литовском языке спасибо – «ачу». Демонстранты воодушевленно кричали госпоже Грауженене «ачу». Ачуяли они ее за набор местечковой демагогии о том, что Украина скоро будет в Европе, о том, что Литва и Украина братья навеки, и чтобы мы все здесь в Украине подумали о наших детях, место которым только в Европе. Выступала она по сегодняшним украинским меркам очень слабенько, то ли языковый барьер тому был виной, то ли потому что глотка у нее была явно не луженая, но скажу вам так – сегодняшние деятели из второго эшелона любой украинской демократической партии могли бы дать ей серьезную фору. А господин Тягнибок в тот день на ее фоне выглядел просто Цицероном на фоне средиземноморских пальм. Но выступление этой литовской пальмы прошло на ура и стало первой вехой на пути к победе революции в самом ближайшем будущем.

Но вернемся в день 22 ноября. Первое, что меня стукнуло, когда я пришел на работу, это почти электрическое напряжение в воздухе между людьми, между нами — милиционерами. Разрядом этим меня поразила моя собственная секретарша, вежливо и очень аккуратно спросившая меня, а где я жил до того, как переехал в Киев. Сама она была из Казатина, о чем я знал, потому как она регулярно привозила от мамы очень серьезный «казатинский» набор – сало, кровяную колбасу, картошку и домашнего кролика. Я насторожился, потому как приехал в Киев с другой стороны Днепра. Приблизительно таким же выяснением происхождения в этот день занималось, очевидно, все наше управление, потому как в воздухе просто висел этнический вопрос. Казалось, его можно было потрогать руками, таким он был тяжелым. Никто никогда до этого в нашем помещении не интересовался корнями коллег. Именно эта этническая судорога стала у меня ассоциироваться с началом борьбы за европейскую ассоциацию в Украине.

Уже через день на Майдан стали прибывать первые галицкие «добровольцы».

Я начал смотреть в мониторы. На площади были те же 300 партийных спартанцев, пристающих к людям со своими политическим консультациями. Сегодня дело у них шло намного бойчее. Многие останавливались их послушать, прохожие уже задавали им вопросы о текущем моменте, а те им отвечали, потому как были о текущем моменте информированы лучше, чем все наше управление. В тот день к ним стали присоединяться первые горожане. Дело пошло, спасибо СМИ. Но, честно говоря, если бы все шло, как шло тогда, 22 ноября, то «буревестники» бы занимались политработой на Майдане и по сей день, насобирав, может, тысячу небезразличных людей. Однако никто, очевидно, на самотек такое серьезное дело пускать не собирался. Уже через день на Майдан стали прибывать первые галицкие «добровольцы». Все они были партработниками «Свободы» самого низшего звена из областей. В основной своей массе это были крепкие мужички лет сорока-пятидесяти. Выглядели они хоть и провинциально, но достойно, а также были идеологически очень хорошо подготовлены —  в смысле, что можно говорить, и чего нельзя. Про евреев им говорить было категорически запрещено, чтобы не дай бог не прорвалась наружу их «антиевропейская» позиция в этом вопросе. Все мои попытки хоть как-то затронуть взгляды их партии по этой проблеме наталкивались на такое глухое молчание в ответ, что, казалось, они даже не знали, кто это такие – евреи. От 300 первых «буревестников», работавших по соседству, внешне они отличались сильно, но, вероятно, так было задумано. Если те олицетворяли собой продвинутую молодежь, коей и являлись, то эти исполняли роль исконно украинского народа, кем и являлись, просто с той стороны Днепра, но об этом позже.

24 ноября, после завершения митинга, на Майдане произошел незапланированный и абсолютно непредвиденный бунт. Киевская общественность поругалась с партийным аппаратом Майдана. Они разделились – городская общественность построила себе свой палаточный городок на Майдане, в то время как партийному аппарату пришлось строить отдельный палаточный городок на Европейской площади, в худшем месте. Киевские общественники обреченно выкрикивали, что не верят никаким политикам вообще, включая революционных Яценюка и Тягнибока. Их восстание продлилось всего два дня. Затем им заткнули рот – вежливо, но умело. 26 ноября два палаточных городка объединили после бурного собрания, а руководство революцией теперь уже навсегда ушло в руки Яценюков и Тягнибоков, на нашу с вами голову.

Наше управление пребывало в хаосе и непонимании. Милиция, она как армия — без приказа никуда. Приказа никакого не было. Действовать мы должны были по своему усмотрению, проявляя собственную инициативу. Никакой инициативы ни у кого не имелось. Мы напоминали в те окаянные дни стадо напуганных кроликов, оказавшихся в клетке у удава. В таком психологическом состоянии наше управление быстро превратилось из боевой единицы Министерства внутренних дел в сборище глубоко испуганных людей, думающих об одном, как бы в этом хаосе ни во что не вляпаться. Если все остальные внутренние органы находились в том же состоянии, то защищать существующий в стране строй было некому. Януковичу впору было менять фамилию на Керенский. Интересно, знал ли он это?

Руслан Груздев

Начало

Продолжение следует…

46 просмотров всего, 1 просмотров сегодня

Print Friendly, PDF & Email