Сенатор десятилетиями демонстрировал свою готовность бороться с могущественными людьми, использующими беззащитность других в своих целях.

Десять лет назад, в один из своих, казалось бы, бесчисленных визитов в Ирак, Джон Маккейн, который обычно оставался безразличным к очарованию самоанализа – «Перестань пытаться загнать меня на кушетку [имеется в виду кушетка, на которой лежит пациент во время сеанса у психотерапевта], ты придурок», – сказал он мне однажды, улыбаясь, когда я попытался вывести его на интроспекцию – завёл разговор о господстве человеческой трусости и истории Анны Франк в ключе, который я счёл поразительным.

Мы обсуждали американскую войну в Ираке, которую он неукоснительно поддерживал, даже после того как всё пошло наперекосяк. Дело, по его словам, было праведным. Исполнение, по крайней мере до ввода войск в 2007 году, было позорным, но это не заставило его отступиться от принципов. «Я ненавидел Саддама, – сказал он. – Он правил посредством убийств. Неужели мы не поняли ещё при Гитлере, что не можем допустить подобного?» Его ненависть к Саддаму Хусейну, как и ко всем диктаторам, горела ярким пламенем; его презрение к Дональду Рамсфелду, министру обороны Джорджа Буша-младшего, было обжигающе холодным. Маккейн полагал, что именно высокомерие и некомпетентность Рамсфелда помогли дискредитировать американское вторжение. «Он был худшим», – сказал Маккейн.

В ответ я предложил иное пригодное квалифицированное мнение. Я поддерживал вторжение по более или менее схожим причинам, что и Маккейн – я хотел увидеть, что курдский народ, главная жертва геноцидальной ярости Саддама, больше не страдает. Но в отличие от Маккейна я пришёл к выводу, что американский подход был далёк от душераздирающей реальности Ближнего Востока. Я не был уверен в том, что даже самый проницательный министр обороны смог бы успешно восстановить деспотичную ближневосточную страну. Я предложил Маккейну мнение, что подобные масштабные меры не находятся в прямой компетенции Соединённых Штатов. «Но как же геноцид! – воскликнул он, – Геноцид». Его аргумент был не просто кратким, но и морально возвышенным. Не аналитически превосходящим, а морально, без сомнений.

Мы часто говорили о Холокосте и его предполагаемых уроках (один урок, который он однажды поведал мне, дьявольски заключался в том, что евреи должны быть хорошо вооружены). Он сказал, что в мире после Холокоста все цивилизованные люди и правительства всех цивилизованных стран не должны быть терпимы к лидерам, совершающим неприкрытые акты геноцида. По его мнению, это наиболее значимый урок.

Я сказал ему тогда, что он бы прошёл тест Анны Франк. Он не был знаком с этой концепцией (что слегка удивительно, учитывая его лучшего друга Джо Либермана). Тест Анны Франк, о котором я узнал от переживших Холокост около 40 лет назад, состоит, по сути, из единственного вопроса: «Какие нееврейские друзья рискнули бы жизнью, чтобы спрятать нас, если бы вернулись нацисты?»

Маккейн посмеялся над комплиментом. Затем он вновь стал серьёзным. «Мне нравится думать, что в тяжёлый момент я поступлю правильно, но вы никогда не можете знать наверняка, пока жизнь не испытает вас». Из его уст эта фраза показалась мне абсурдной. Немногие встретили на своём пути такие испытания как Джон Маккейн, немногие прошли их с таким достоинством как Джон Маккейн. Из всех историй о героизме Маккейна во вьетнамском плену меня всегда больше всего восхищала вот эта: когда ему предоставили возможность освободиться – он был сыном влиятельного адмирала и его освобождение означало бы пропагандистскую победу Северного Вьетнама – Маккейн отказался. Это была не его очередь (пленных обычно отпускали в зависимости от срока их пребывания в неволе), и он не захотел перескочить в начало списка. Отказываясь от предложения Вьетнама, он знал, что последствием для него станут ожесточённые пытки. Но он всё равно это сделал. Его честь не позволила поступить иначе.

Я надавил на него в этом вопросе. «Я достаточно проигрывал в своей жизни, чтобы знать, что выбор есть всегда, – сказал он. – Мне нравится думать, что я сделал, что должен был, но страх заставляет нас совершать ужасные вещи».

Я не мог этого больше выдержать. «Я практически уверен, что вы бы убили нацистов, чтобы защитить Анну Франк», – сказал я.

Он улыбнулся: «Это была бы честь и привилегия».

Джон Маккейн обладал многими превосходными качествами: два самых прекрасных проявились во время этого разговора. Первое – это его интуитивная антипатия к влиятельным личностям, которые злоупотребляют бессильными. Пару лет назад я спросил его о противостоянии с президентом Бараком Обамой. Маккейн хотел, чтобы Обама поставлял Украине оружие, которое та смогла бы применить против русских захватчиков. Обама, вполне логично, считал, что это оружие будет неэффективно против российских сил и может на самом деле спровоцировать Путина на ещё более агрессивные действия. Маккейн понимал возможные последствия решения вооружить украинцев. Но его честь, как и его взращённый Хемингуэем романтический фатализм, привели его к другому выводу.

«Когда люди хотят бороться за свою свободу, мы должны поддержать их». Как позже объяснил один из его помощников: «Он верил, что лучше умереть в бою, чем просто умереть».

Я спросил Маккейна, является ли это американским путём? «Так должно быть, – ответил он, – всегда должно быть». (Личный секретарь Маккейна, его бывший глава штаба Марк Солтер, недавно сказал мне, когда я спросил, чем больше расстроен Маккейн: самим фактом существования Путина или тем, что некоторые американцы – я имею ввиду одного конкретного американца – кажется не понимают природы Путина: «Где-нибудь в мире всегда есть Путин, и вы должны противостоять ему при помощи всего, чем наделил вас Господь»).

Вторым качеством, проявленным в беседе было самосомнение – или, по крайней мере, самопознание. В наше время политики практически неизбежно становятся пустышками (при условии, что они изначально таковыми не являлись). В американской политике никто не вознаградит вас за самосознание и самокритику. Тем не менее Джон Маккейн понимал природу человека и свою собственную природу достаточно для того, чтобы убедительно заявить, что в моменты великих испытаний любой человек, даже самый храбрый, может потерпеть неудачу.

Маккейн, конечно же, множество раз проваливался по-крупному и в мелочах. Я думаю, что многие его промахи будут забыты историей, за исключением того факта, что он самостоятельно вносил их в список и затем публично озвучивал.

Однажды, во время молниеносной поездки в Венгрию (все его поездки казались такими: как вспоминает Джош Рогин из The Washington Post, помощники Маккейна будут ссылаться на его зарубежные приключения как на Батаанский марш смерти [преступление японцев против пленных]) я поднял тему несовершенства – не его, а Америки. Маккейн приехал в Будапешт, чтобы поддержать там демократическую оппозицию и озвучить предупреждение их президенту-автократу. Я спросил его, не чувствовал ли он себя когда-либо лицемером, борясь за ценности, которые и в Америке зыбки. «Мы всё время ошибаемся, – сказал он. – Это правда. Но идеалы велики, они прекрасны. Это то, к чему нужно стремиться».

Джон Маккейн был далёк от совершенства. Но как сказал его бывший советник Стив Шмидт в субботу ночью, вскоре после того как Маккейн скончался: «Он совершенно любил свою страну».

Человек, напрочь лишённый каких-либо оправдывающих его качеств, сейчас занимает Овальный кабинет. Поэтому важно помнить, что Америка способна творить таких лидеров как Джон Маккейн.

Статья Джеффри Голдберга для The Atlantic

Перевод Екатерины Щербак

Print Friendly, PDF & Email