Россия 1917. Две революции в этой стране — в феврале, чтобы уничтожить царизм, а в октябре, чтобы привести большевиков к власти, — загипнотизировали ХХ век и завораживают нас по сей день, спустя сто лет. В этом польза юбилеев: они вдохновляют СМИ на исторические дебаты. Однако часто эти дебаты резко фокусируются на кратком моменте воспоминания, а не на освещении длинного промежутка времени — истории, состоящей из ярких точек, а не сплошных линий.

Итак, давайте попытаемся объединить некоторые точки российской истории, чтобы проследить отрезок с 1917-го по 2017 год. В огромной степени это история революций, потому что Россия — это страна, которая значительно изменилась в течение последнего столетия: иногда яростно и очень публично, а иногда через тихие революции, которые не попали в заголовки, но тем не менее сделали историю. Я хочу выделить пять русских переворотов, которые ведут нас от Ленина к Путину.

Британские реакции на эти «революции» также весьма показательны. В случае России, как и в случаях других стран, глядя на других, мы можем кое-что узнать о себе – точно так же, как Эдмунд Берк в своей 356-страничном памфлете «Размышления о революции во Франции» (1790) исследовал беспорядки во Франции, чтобы переосмыслить британский политический опыт. Судя по Брекситу, в Великобритании напрочь отсутствуют самопознание и историческая осведомленность, так что проекция чужого опыта может оказаться вещью не такой уж бесполезной.

***

Первая революция 1917 года в России принесла облегчение британскому правительству. Это внезапно устранило смущение из-за борьбы за свободу Франции и Бельгии рука об руку с ведущим мировым самодержавием. Британия признала новое временное правительство спустя немногим более недели после отречения от царя Николая II и приветствовала либерализационный проект нового лидера князя Львова по ослаблению государственной власти и развитию местного самоуправления. Все происходило практически по Гладстону[1]. Однако новые правители России возомнили себя новыми французскими революционерами 1789 года: толпы на улицах охотно подхватили «Марсельезу», превратив ее в собственный гимн, наполненный новыми смыслами.

Но Ленин, лидер большевиков, играл в другую историческую игру. Он мечтал ни о чем ином, как о новом мире. Когда большевики захватили политическую власть в Петрограде 7-8 ноября 1917 года, страна погрузилась в пятилетнюю гражданскую войну. Она забрала в 5 раз больше жизней в результате насилия, голода и болезней, чем участие России в Первой мировой войне 1914-1917 годов — десять миллионов против двух. Позже большевики никогда не забывали и не прощали западного вмешательства на стороне своих врагов.

Изначально союзники вмешивались по военным, а не по идеологическим соображениям. Они отправили войска и продовольствие для поддержки так называемых белых, созданных в неразберихе и мешанине из конкурирующих местных полевых командиров, потому что Ленин и красные вывели Россию из войны, и было жизненно важно сохранить восточный фронт против Германии, поскольку борьба достигла своего апогея в 1918 году. Однако, сохранение союзных войск в России в 1919-1920 годах, когда война с Германией закончилась, было еще и контрреволюционным актом, и никто не говорил об этом более откровенно, чем Уинстон Черчилль.

Будучи не склонным ссылаться на Эдмунда Берка, Черчилль все же предположил, что революция в России была отчетливо беркианской — как в интеллектуальных аргументах, так и в ее красочном языке. «Суть их политики заключается в том, чтобы произвести всемирную революцию», — произнес Черчилль в своем кабинете в мае 1920 года. «Они совершили и совершают неописуемые зверства и поддерживают силы терроризмом беспрецедентных масштабов». Черчилль утверждал, что большевизм был не «политикой» или даже «верой», но «болезнью» и «эпидемией». Его язык имел явную восточную окраску, когда он говорил о «грязном бабуинстве» большевизма. После очередной подобной тирады в 1919 году, министр иностранных дел Артур Балфур признался Черчиллю: «Я восхищаюсь преувеличениями, которые вы используете, говоря правду».

Но Дэвид Ллойд-Джордж, премьер-министр тех времен, был в ярости из-за настойчивого гиперболизированного лоббирования Черчиллем дорогостоящего антибольшевистского крестового похода. Однажды он призвал Черчилля «отбросить эту одержимость, которая, если вы простите меня за это, нарушает ваш покой». У Ллойд-Джорджа не было никакого желания, по выражению Черчилля, схватить «бабуина за волосатую лапу». Он, в отличие от Черчилля, понимал, что коммунистическая Россия была свершившимся фактом, с которым Великобритания и Запад вынуждены были жить.

В 1921 году Ллойд-Джордж заключил торговое соглашение с Советским Союзом, которое де-факто стало признанием режима. Его прагматичная политика была продолжена правительством Рамзи Макдональда, которое, несмотря на необходимость отбиться от обвинений тори в том, что они «большие волки в методистском платье», открыли официальные дипломатические отношения с СССР в 1924 году и еще раз в 1929 году после временного разрыва. США же, напротив, не делали ни единого шага в сторону дипломатического признания Страны Советов вплоть до 1933-го, когда президентом был избран Франклин Рузвельт.

В идеологической враждебности к прагматическому принятию сосуществовали две позиции, вокруг которых британское отношение к СССР, как правило, поляризовалось. Это противоречие не было неожиданным, к тому же в Москве также действовала двойная внешняя политика, институционализированная, с одной стороны, в министерстве иностранных дел (Наркоминдел), а с другой — в Коминтерне (Третий Интернационал). Создав министерство иностранных дел, новый режим признал, что, нуждаясь в выживании в некоммунистическом мире, ему придется играть по правилам буржуазной дипломатии, по крайней мере, какое-то время. Но роль Коминтерна заключалась в том, чтобы использовать любую возможность для глобальной революции, особенно в Китае, Индии и других нестабильных регионах, находящихся под властью или влиянием Запада.

С кем мир имел дело – с «нормальным» государством, которое принимало устоявшийся международный порядок, или с «революционной» державой, стремившейся подорвать этот порядок? Это был вопрос, неизменно возникавший у Англии и Запада на протяжении всего советского периода, а по факту, и после него. Но был еще один взгляд на СССР — как на предвестника современности.

***

Историк Роберт С. Такер популяризировал идею о том, что Сталин возглавил ни что иное, как вторую революцию, на сей раз направленную «сверху» и превзошедшую даже амбиции ленинской революции, поскольку она была нацелена на преобразование как общества, так и экономики.

Но на самом деле идея исходила от самого Сталина. В ситуации, которую он называл «капиталистическим окружением», над ним довлела угроза войны. «Мы отстаем от развитых стран на 50 или 100 лет, — предупредил он в 1931 году. — Мы должны догнать их за десять лет. Либо мы это сделаем, либо погибнем». Помимо этого, Сталиным руководило желание затмить российских героев прошлого — не только Ленина, но и Петра Великого. Это были титаны, против которых невежественный маленький грузин осмелился выступить и навсегда впечатал свое имя в историю. И, как утверждает американский ученый Стивен Коткин в своей книге «Сталин: парадоксы власти» (2014), жестокая кампания советского лидера по сельскохозяйственной коллективизации и массовой индустриализации была идеей человека, который был не только прагматиком, но и страстным сторонником революции.

Безусловно, в 1930-х годах Советский Союз казался одним из вундеркиндов мира. Это было десятилетие, когда в стране по ту сторону Атлантики невероятный подъем сменился болезненным банкротством, и американская мечта превратилась в депрессию, не только экономическую, но и психологическую. Страна, которая так недавно считалась воплощением современности, теперь, казалось, олицетворяла экономические и моральные неудачи капитализма.

Между тем весь мир следил за русской эпопеей – еще более захватывающей оттого, что деталей никто толком не знал. Центральными в сталинской революции стали гигантские престижные проекты — такие, как Магнитогорский металлургический комплекс, «магнитная гора» на Урале, построенная по образцу огромной US Steel в Гари, штат Индиана; и огромный автомобильный завод в Горьком на Волге, основанный на примере завода Генри Форда в Дирборне, штат Мичиган. Это было идеологически обоснованное копирование. Партийным работникам в 1924 году Сталин заявил: «Сочетание русского революционного рвения и американской эффективности — суть ленинизма».

Иностранное увлечение новой революцией было особенно сильным среди членов западных левых партий. Некоторые из них были невероятно доверчивыми. Возьмем, например, Беатрис и Сидни Уэббов[2], великую пару британских фабианских социалистов, которые отказались от своей философии постепенного выхода из экономического кризиса 1931 года, когда Британия выбыла из золотой лиги. Для них борьба между американским капитализмом и русским коммунизмом была сродни средневековой войне меду христианством и исламом за «душу Европы», и как-то Беатрис призналась: «Без сомнения, мы на стороне России».

В 1935 году Уэбб опубликовал труд «Советский коммунизм: новая цивилизация?» — два огромных тома объемом в 1100 страниц. Когда книга была переиздана в 1937 году, из названия исчез вопросительный знак в связи с полной уверенностью автора в том, что Сталин действительно создал новую цивилизацию, характеризующуюся «запланированным производством для общественного потребления», а также научную идеологию, «отвергающую любые элементы суеверий и магии», все еще не отпускавшие Запад. Однако в частном порядке у четы Уэббов были некоторые сомнения. В 1937-38-м Беатрис ознакомилась с отчетами о массовых чистках и показательных судах и стала опасаться, что Сталин и его клика окончательно потеряли рассудок. Но публично она и ее товарищи сохраняли веру.

По крайней мере, они делали это до августа 1939 года, когда нацистско-советский пакт разрушил многие иллюзии левого интернационала Сталине и сталинизме. Однако пакт отражал гораздо более серьезную иллюзию, в этот раз со стороны самого Сталина. Не о нацизме: советский лидер знал, что конфликт с Адольфом Гитлером был только вопросом времени. Иллюзия Сталина была относительно того, сколько именно времени он купил. Вместо того, чтобы инициировать войну на Западе, которая на долгие годы ввязала бы в нее Германию, Францию и Великобританию, дьявольский пакт со Сталиным позволил Гитлеру свернуть Западный фронт в течение нескольких недель в 1940 году, а затем в 1941 году практически без потерь повернуть на восток.

Именно с этого момента и начала разыгрываться, возможно, самая трагическая сцена в истории России ХХ века – гитлеровская революция.

Термин «гитлеровская революция», вне всяких сомнений, предвзят: для большинства русских 1941-45 годы по-прежнему остаются «Великой Отечественной войной» — эквивалентом «золотого века» Британии. Однако «неожиданное нападение» Гитлера 22 июня 1941 года стало катализатором «обоюдной революции» — разрушительной, но и потенциально освобождающей.

Это была ужасающая катастрофа. Точное число погибших невозможно подсчитать. Было 27 миллионов «преждевременных смертей» от боев, голода, болезней и массовых убийств — показатель, соответствующий седьмой части довоенного населения СССР. Более точной является информация о том, что в 900-дневной осаде Ленинграда с сентября 1941 года по январь 1944 года русских погибло больше 900 тысяч — больше чем общая численность убитых британцев и американцев. Масштабы войны на Восточном фронте трудно даже вообразить.

Однако была и другая сторона в этой истории. Для обычных россиян военная служба представляла собой огромный социальный лифт, как это в свое время было для поколения 1914 года. Это открыло новые горизонты для молодых людей из сельской местности — источника 60% советских военнослужащих во время войны. Массовое движение фабрик, рабочих и их семей за сотни километров к новым объектам к востоку от Урала было жизненно важно для поддержания советской индустриальной базы и вызвало аналогичные миграционные процессы. Интеллектуалы и художники, хотя и привыкли к военным лишения, получили большую культурную свободу, чем в любое время с начала 1920-х годов. Писатели, такие как Илья Эренбург и Василий Гроссман, получили массовое признание. В конце концов, когда Красная армия воевала с гитлеровским Рейхом, несмотря на разрушения, многие солдаты были поражены товарами и жильем, которыми пользовались рядовые немецкие рабочие семьи в капиталистической системе. В мобилизации военных был огромный потенциал для социальной либерализации.

Впрочем, после победы режим решил восстановить полный контроль над обществом. Сталин сильно опасался потенциальных «бонапартистов»: маршал Георгий Жуков, оказавшийся в центре внимания в мае 1945 года, проехавшийся на белом коне во время парада победы через Красную площадь, был отправлен в неизвестность в Одессу. Вскоре началась официальная кампания против «космополитизма», ставившая целью искоренение любых интернационалистских тенденций и подкрепленная обновленной пропагандой о капиталистическом «окружении», а также возможностью новой войны, подготовленной лживыми экс-союзниками СССР.

Эти союзники — Британия и Америка — никогда в полной мере не понимали войну в России. В 1941-43-м блокада Ленинграда, битвы за Москву и за Сталинград были на первых полосах западных газет и в захватывающих роликах киножурналов. Энтузиазм по поводу «наших галантных русских союзников» был не просто левым увлечением; его разделяло все коалиционное правительство Великобритании, в том числе ярые антикоммунисты как справа, так и слева — от Черчилля до Эрнеста Бевина. В феврале 1943 года британское правительство спонсировало официальные мероприятия по всей стране в честь 25-летия основания Красной Армии. «Как времена меняются!» — размышлял посол СССР в Великобритании Иван Майский в своем дневнике, зная, что это правительство возглавлял тот же человек, «который возглавлял крестовый поход против большевиков» в конце Великой войны. — История прошла полный круг».

Это было и так, и не так одновременно. Черчилль оставался антикоммунистом до мозга костей, и его отчеты времен войны полны предупреждений о надвигающейся красной волне. «Это была бы безмерная катастрофа, — сказал он в министерстве иностранных дел в ноябре 1942 года. — Если бы русское варварство проникло в культуру и независимость древних государств Европы».

Тем не менее Черчилль невероятным образом верил Сталину. Он был тем, с кем можно было иметь дело, – косноязычный, часто невежественный, но никогда не разглагольствующий, подобно Гитлеру, и совсем не такой напыщенный, как Муссолини.

«Если бы мы со Сталиным могли встречаться раз в неделю, не было бы вообще, о чем волноваться, — сказал Черчилль другу-журналисту в январе 1944 года. — А так мы живем, словно в доме, охваченном пожаром». В неприятных сообщениях из Кремля обвинялись члены политбюро, маршалы и другие скрытые политические силы; Сталина же Черчилль считал относительно умеренным, сражающимся против обстоятельств в невероятно жестких условиях. Последний личный секретарь Черчилля, Энтони Монтегю Браун, сокрушался: «Я никогда не мог объяснить удивительное слепое пятно Уинстона Спенсера Черчилля при оценке Сталина».

Это слепое пятно символизирует общий британский отказ серьезно относиться к войне между Сталиным и Гитлером. Энтузиазм 1941 и 1942 годов был связан с тем, что можно было бы назвать таблоидными моментами — яркими, эмоциональными и бесхитростными. Русские теперь были «хорошими ребятами», а не «злодеями», как это было во времена гражданской войны или нацистско-советского пакта. Концепция Черчилля о «двух Сталиных» была попыткой осознать сложную реальность относительно союзника, успех которого, с одной стороны, помог Британии выиграть войну, а с другой — поставил под сомнение идеалы, за которые эта война велась.

[1]
Гладстонский либерализм предполагал ограничение государственных расходов и низкого налогообложения, в то время как правительство должно располагать сбалансированными бюджетами и классическим либеральным пониманием самопомощи и свободы выбора. Гладстонский либерализм также подчеркивал необходимость свободной торговли, минимального государственного вмешательства в экономику и равенство возможностей посредством институциональной реформы. (Прим. переводчика).

[2]
Беатрис и Сидни Уэбб – британские общественно-политические деятели социал-демократического толка, экономисты. Сидни Уэбб в 1924 стал министром торговли в первом кабинете Рамзи Макдональда, с 1929—1931 занимал пост министра доминионов и колоний.

Дэвид Рейнольдс, британский историк, научный сотрудник колледжа Христа Кембриджского университета, член британской Академии

Авторский перевод Юлии Малькиной

Часть 2

Print Friendly, PDF & Email