Речь, разумеется, идет об Ираке как государстве, хотя в борьбе за его сохранение или раздробление прольется, несомненно, еще немало человеческой крови. Причем вынесенный в заголовок вопрос все чаще задают себе не только теоретики-политологи, но и многие рядовые жители, хоть немного разбирающиеся в политике.

Дело в том, что англо-американская интервенция 2003 г. привела к падению режима Баас (Партии арабского социалистического возрождения) и ее лидера С. Хусейна, однако не могла предложить решения многих наболевших проблем и обеспечить прочное единство Иракского государства. После окончания иностранной оккупации правительство формировалось (несмотря на формально проводившиеся выборы) преимущественно путем закулисных договоренностей между основными политическими силами — при активном участии США и некоторых других западных держав. При этом подспудно усиливались расхождения и соперничество между различными иракскими группировками.

Провозглашение в 2014 г. экстремистскими силами «халифата» — Исламского государства Ирака и Леванта (ИГИЛ) — привело к сплочению всех противоборствующих группировок перед лицом общего врага. Сейчас в наступлении на последние очаги сопротивления в западной части Мосула участвуют иракские правительственные войска (где преобладает шиитский командный состав) и отряды шиитского ополчения, вооруженные силы курдов, военные формирования суннитов и т.д. Но как поведут себя эти конкурирующие силы после окончательной ликвидации опасного очага воинствующих исламистов?

В стране накоплено много оружия, в том числе современных систем тяжелого оружия, а военизированные формирования различных партий получили значительный опыт боевых действий и располагают подготовленными кадрами. Легко ли будет добиться их добровольного включения в систему правового демократического государства, тем более что некоторые политические лидеры сами весьма далеки от толерантности в отношении противостоящих им группировок?

Шииты в основном проживают на крайнем юге Ирака. Во время ирано-иракской войны 1980-х годов на их помощь надеялся аятолла Хомейни, но тогда шииты проявили лояльность режиму С. Хусейна (Ирак столь же безуспешно надеялся на поддержку со стороны проживающего в Иране арабского меньшинства). Вместе с тем шиитское меньшинство занимало видное место в руководящих органах Ирака при С. Хусейне (они составляли до двух третей партийного руководства Баас, в том числе в высшем эшелоне). Шиит был поставлен во главе правительства и при американских оккупантах.

Президентом с 2005 г. (с момента восстановления поста при оккупантах) являлся на протяжении более чем 9 лет лидер Патриотического союза Курдистана (ПСК) Джаляль Талабани, а в 2014 г. его сменил однопартиец Фуад Масум, опирающийся на недвусмысленную поддержку США.

Разумеется, в нормальной ситуации руководящие посты должны принадлежать представителям любой проживающей в стране национальности или веры, и все же у суннитов, составляющих большинство 37-миллионного населения Ирака, складывается впечатление, что их интересы отодвинуты на второй план. Курдов, скажем, всего около 7 миллионов, менее 20% всех жителей. Им предоставлена широкая автономия. Их представитель может быть президентом страны, но справедливо ли, чтобы высший государственный пост принадлежал только представителю этой национальности? И должен ли премьер обязательно быть шиитом?

Иными словами, искусственные попытки закрепить руководящие посты за лидерами определенных общин и политических группировок могут привести к результатам, которые окажутся совсем не теми, на которые рассчитывают западные державы, из-за кулис направляющие курс иракского руководства.

Вот и возникает пессимистический вопрос: смогут ли иракцы наладить мирное сотрудничество между собой после ликвидации ИГИЛ, или же впереди маячит новая гражданская война и перспектива распада единой страны на карликовые образования по признаку языка, национальности и вероисповедания?

Print Friendly, PDF & Email