Брюссель слезам не верит. Вероятно, эта особенность свойственна всем мировым столицам, и пресловутая Москва эпохи расцвета позднесоветского кино была далеко не самым жестким местом. Другая столица мира – Нью Йорк, описанная русскоязычными украинцами: Владимиром Короленко («Без Языка») и Эдуардом Лимоновым («Это я Эдичка») – город, где сочувствия к ближнему еще меньше. А вот в отношении Европы мы долгое время питали иллюзии, порожденные туманными умствованиями Михаила Сергеевича о европейском социализме с человеческим лицом.

И пусть о безвизе в этом договоре было сказано ровно столько же, сколько принято говорить о женитьбе при знакомстве в ночном клубе, Украина в него поверила.

Впрочем, с тех пор Европа сильно изменилась, утратив и социализм, и прежнее лицо. Однако мы, в силу своей удаленности, этого не заметили. Ибо хорошо, как известно, там, где нас нет. Европу мы любили страстно и искренне. И она, в свою очередь, давала понять, что любит Украину не только своим французским сердцем, британским разумом и германским кулаком, но даже греческой экономической задницей и польской нагайкой, которая, если верить поэту и дипломату Дмитру Павличко, стократ лучше русского кнута. Эти взаимные чувства родили договор об ассоциации. И пусть о безвизе в этом договоре было сказано ровно столько же, сколько принято говорить о женитьбе при знакомстве в ночном клубе, Украина в него поверила. Лучшая ее часть, ибо лучшая часть всегда наивна.

Механизм нашей веры в Европу был мастерски препарирован еще Михаилом Светловым в песне о Гренаде с указанием украинской национальности евромечтателя столетней давности – «Красивое имя, высокая честь — гренадская волость в Испании есть». Были ли искренними встречные чувства наших европейских партнеров, остается тайной. Хочется верить, что все-таки были. Однако, как бы то ни было, они оказались недостаточно сильны, чтобы мириться с нашими проблемами. Вот только прямо об этом сказать всегда нелегко. А потому нам стали выдвигать всевозможные требования, одно сложнее другого – тарифы поднять до уровня европейских, цены на внутреннем рынке подтянуть, объявить войну коррупции. Украинские чиновники даже задекларировали сбережения в наличных. Вот только и этого оказалось мало. Ибо любовь прошла.

Главное – это правильно оценить собственное положение и дальнейшие перспективы.

Глупо сетовать на ветреность старушки – она всегда была такой. Еще глупее надеяться, что вот-вот после выполнения нами очередного издевательского требования сердце процентщицы растает. Следует остановиться, задуматься и попытаться наполнить нашу жизнь каким-то новым смыслом. Это, разумеется, вовсе не означает, что нам следует ссориться с соседкой, винить ее в предательстве или начать срочно строить новые отношения. Спешить не надо. Надо поступать взвешенно и разумно. Но главное – это правильно оценить собственное положение и дальнейшие перспективы. Обрести тот самый европейский прагматизм. Тогда, возможно, она сама будет просить нас вернуться. А мы, с высоты своего нового положения, сможем ответить свое «нет» или «да» — если в этом еще останется какой-либо смысл.

«Мы на кладбище лежим за безвизовый режим» — прочел я недавно на стене в лифте. Жестоко. Однако, увы, справедливо. Ведь безвизовый режим с Европой, Америкой и даже созвездием Центавра – цель, не стоящая рисковать собственной и чужой жизнью. И глупо упрекать автора в антипатриотизме. Ведь безвиз не имеет никакого отношения к процветанию Родины и любви к ней. Скорее наоборот, способ покинуть ее. Недаром с тех пор, как безвизовый режим стал в Украине идеей фикс, население нашей страны стремительно сокращается.

Анатолий Борщаговский

Print Friendly